Evgeniy_K (evgeniy_kond) wrote,
Evgeniy_K
evgeniy_kond

Categories:

Подвиг скорый

Когда-то писал о такой психологической черте пролетарского революционера:
Возьмем кубинскую революцию. Была ли [бланкистским предприятием] экспедиция "Гранмы" и мелкобуржуазными националистами её вожди? В начале – да. Но после срыва первоначальных планов и месяцев походов по горам, после реальной политической работы с местным населением, трудов до пота и крови, - движение изменило свой характер.
Мало известно, что незадолго перед тем были попытки и другого рода – мелкие группы заговорщиков пытались убить Батисту, проникнув во дворец, но были схвачены. Полагаю, в случае успеха этого легкого пути решения проблемы мы имели бы совсем другую историю и вполне буржуазную Кубу.
«Поэтому, когда, все в крестьянском поту, оставив за горизонтом горы и облака над ними, под палящим солнцем нашего Острова командир повстанцев и его соратники вошли в Гавану – “сама история ногами народа поднялась по парадной лестнице Зимнего сада”».


Встретил сходную мысль о Лукача, в статье о нем некоего современного критичного венгерского последователя:

У Савинкова Лукача особенно сильно взволновали две вещи. Первая — безжалостно острая формулировка моральной дилеммы и разрешение ее через заявление о готовности к преступлению. Вторая — сочетание этики и реальной политики, без чего, конечно, и сама дилемма бы не возникла. Пример эсеров-террористов впервые показал ему: это отнюдь не невозможно, чтобы этические мотивы стимулировали человека к политической активности и чтобы политика не исчерпывалась беспринципной тактической игрой, а воплощала кардинальнейшие этические убеждения человека, причем воплощала их с беспощадной последовательностью.

Тем не менее влияние эсеровского терроризма в интеллектуальных исканиях Лукача отошло на какое-то время на второй план. Уже в статье 1914 года, где впервые упоминается Борис Савинков (точнее, его писательский псевдоним), Лукач говорит о революционном терроре лишь как об одном из проявлений «двух русских крайностей» (атеизм и автократия)64. Как ни влекли его проблемы, поставленные в повести «Конь бледный», Лукач быстро приходит к пониманию: то, что предлагают террористы, этически несостоятельно. Для выражения своих тревог и сомнений Лукач прибег к помощи Достоевского.

Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» говорит, что любовь выражает себя двумя способами. Один способ — «любовь деятельная», второй — «любовь мечтательная». Деятельная любовь — это «работа и выдержка», это долгая, жертвенная череда добрых деяний, не бросающихся в глаза. Мечтательная любовь «жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели». Приговор, скрытый в этом различии, однозначен: человечеству поможет не эффектное самопожертвование, сгущенное в одном мгновении. У тех, кто жаждет «подвига скорого», отсутствуют смирение и упорство, без которых нет подлинной человеческой любви к ближнему.

Трудно сказать, когда именно Лукач обратил внимание на эту мысль Достоевского. Одно несомненно: уже в начале 1918 года он относил готовность эсеров-террористов к преступлению к категории «подвигов скорых». В марте 1918 года вышла его брошюра «Бела Балаж и те, кому он не нужен»; во вступлении к ней мы читаем следующие строки:
«Обломов видит дальше, чем позволяет достижимая реальность, он устремляет взгляд к реальности утопической; он видит полную бесцельность достижимой, эмпирической реальности — и остается лежать в постели, потому что не в силах вынести этой бесцельности. Он видит перед собой абсолют, и если бы его можно было реализовать одним прыжком, одним «подвигом скорым» — как сформулировал старец Зосима центральный вопрос русской души, — то Обломов стал бы действовать. Но он понимает, что это невозможно, и, не в силах жить в плоскости относительного, предпочитает остаться в постели. Его бездействие, таким образом, относится к кругу проблем «подвига скорого», к тому странному ряду, что ведет от Германна «Пиковой дамы», через Раскольникова до, если угодно, террористов Ропшина (Савинкова)»65.

Таким образом, уже в то время, когда Лукач писал статью «Большевизм...», у него было два различных этических критерия для оценки политического насилия. Одна — мысль о необходимости быть готовым к совершению преступления; вторая — убежденность, что мир можно спасти лишь в «медленной, на первый взгляд не героической, но глубоко ответственной, перемалывающей душу, долгой и поучительной борьбе»66. Верх взяли на время доводы, диктующие отказ от «подвига скорого».

Лукач, автор «Большевизма...», даже захват власти русскими коммунистами считал примером «подвига скорого». Это позволяет с уверенностью считать, что в ноябре 1918 года Лукач встал на сторону демократической альтернативы не за неимением лучшего, а потому, что у него было глубокое этическое убеждение: альтернатива пролетарской диктатуры морально и практически неприемлема.

Однако пересмотр демократической альтернативы подорвал его веру в эффективность «деятельной любви». И когда Лукач остался один на один с альтернативой немедленного захвата власти, он легко смог прийти к тому мнению, что между большевиками и эсерами-террористами все же имеются существенные различия. Савинков и его единомышленники реальными политиками являются лишь на первый взгляд: видимость эту им придает только то, что они не боятся прибегать даже к самым крайним средствам. На самом же деле поступки их — не более чем личный жест, после которого мир остается таким, каким был. Именно поэтому их тактика — характерный пример «подвига скорого». Большевики же — настоящие реальные политики: они захватывают и удерживают власть, мобилизуют массы и строят государственный механизм. Деятельность их — деятельность коллективная; в жертве, которую приносят участники этой борьбы, по отдельности нет ничего эффектного. В ходе пересмотра своей позиции Лукач легко мог найти доводы для того, чтобы изъять большевистскую практику из разряда «подвигов скорых». А когда это было сделано, моральная дилемма, в которой пример эсеров фигурировал лишь как теоретическая возможность, становится дилеммой большевистской политики.
http://rabkrin.org/lukach-d-politicheskie-tekstyi-kniga/

//
Насчет «готовности к совершению преступления» оставим на совести автора, для нас это проблематика классовой самообороны (в отличие от сталинолюбов, для которых здесь вообще нет моральной проблемы).

Так что крепитесь.
Tags: классовое сознание
Subscribe

  • Большевизм против германского "пораженчества"

    Г. Кёнен. Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900-1945. Уже в марте, сразу после заключения Брестского мира,…

  • Болезненная ломка

    Я так понимаю, Мариуполю и пр. предстоит реновация. Тогда не стоит ли отменить реновацию Москвы? (Если она еще не завершена.) Надеюсь, с…

  • Перестройка и перестрелка в Казахстане

    Банально утверждение, что в России с перестройки до 1991 г. была контрреволюция. Это такая же контрреволюция, как сейчас в Казахстане, а до этого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments